ТОМСК, 19 авг – РИА Томск. Объявление чрезвычайного положения в СССР 19 августа 1991 года не вызвало в Томске массовых волнений, хотя бы отдаленно похожих на события в Москве. Многие горожане пребывали в напряженном недоумении и, ожидая хоть каких-то внятных пояснений по телевизору, были вынуждены смотреть балет "Лебединое озеро". Воспоминания участников и наблюдателей событий 35-летней давности – в материале РИА Томск.

Танки в Москве

Немецким словом "путч" принято называть мятеж или неудачную попытку государственного переворота. Вот уже 35 лет в России оно прочно ассоциируется с московскими событиями 19–21 августа 1991 года.

Группа консерваторов, в числе которых были вице-президент СССР Геннадий Янаев, председатель КГБ Владимир Крючков и премьер-министр Валентин Павлов, попытались сорвать подписание нового Союзного договора, назначенное на 20 августа.

Речь тогда шла об обновлении трещавшего по швам СССР, в котором за каждой республикой закреплялся бы ее суверенитет. И даже в формате "мягкой" децентрализованной федерации оставаться в составе большой страны планировали далеко не все… Консерваторы были уверены, что спасти Союз можно только чрезвычайными мерами.

В понедельник утром, 19 августа, советские граждане услышали из теле- и радиоприемников "Заявление советского руководства" о создании госкомитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), "болезни" президента Михаила Горбачева и необходимости "преодоления глубокого и всестороннего кризиса". Потом в эфире зазвучало "Лебединое озеро", а на улицах Москвы появились танки.

Сопротивление ГКЧП оказало руководство РСФСР во главе с недавно избранным президентом Борисом Ельциным. Возводить баррикады на подступах к "Белому дому" (Верховному совету РСФСР) вышли тысячи сторонников демократического пути развития страны. Уже 21 августа было ясно, что путч провалился. По мнению многих историков, стремясь сохранить СССР, инициаторы мятежа, по сути, лишь ускорили распад страны.

Замешательство в томском "Белом доме"

Обстановка в Томской области в тот год тоже была тревожной, вспоминает в книге "Счастливые истины" сенатор Виктор Кресс (в 1991-м возглавлял региональный Совет народных депутатов, а затем глава обладминистрации и губернатор). Шок от денежной реформы Павлова, когда миллионы людей потеряли сбережения, не прошел. Весной томские власти всерьез опасались голода и решили давать горожанам землю, чтобы они могли себя прокормить.

Хронология 19 августа 1991 года в книге Кресса приводится едва ли не по минутам. О "невероятных вещах, происходящих в Москве" ему утром, когда жители столицы еще спали, доложил заместитель Григорий Шамин. Пришлось срочно вернуться с выездного совещания на рабочее место.

"Надо было определяться с позицией. Обе стороны (ГКЧП и российские лидеры – Ельцин, Руцкой и Хасбулатов – Ред.) слали в регионы телеграммы с требованиями подчиняться только их приказам и указаниям. Я в своем кабинете телеграммы от ГКЧП складывал на левой стороне стола, от российского руководства – на правой. Стопки были примерно одинаковые по высоте", – пишет Кресс.

Весь день ушел на то, чтобы решить, с каким заявлением выступить публично. В 18.00 на совместном заседании областного и городского президиумов Советов объявили, что необходимости вводить чрезвычайное положение в регионе нет, а СМИ должны транслировать распоряжения избранного президента Ельцина и его команды.

Таким образом, запись обращения первого секретаря томского обкома КПСС Александра Поморова, который отдыхал в санатории, в эфир решили не пускать. С ним у Кресса состоялся телефонный разговор: "Вы там сдурели, что ли, в своем Совете? Ельцина не сегодня-завтра арестуют. Он страну к гибели ведет!", – приводит слова Поморова автор мемуаров.

А вдруг посадят?

"Из сибирских регионов Томская область оказалась первой, чья региональная власть… недвусмысленно высказалась в поддержку российского руководства. Большинство заняло выжидательную позицию, ограничившись, как, например, председатель Новосибирского облсовета Виталий Муха, призывами к гражданам сохранять спокойствие, не поддаваться на призывы к бессрочной забастовке", – вспоминает Кресс.

Среди тех, кто отговаривал Кресса в первый же день выступить против путчистов, был зампредседателя Томского облисполкома Борис Мальцев (впоследствии многолетний спикер облдумы). Об этом и тот, и другой также написали в своих воспоминаниях. Логика будущего томского губернатора была в том, что в июне более 60% томичей проголосовали на выборах президента за Ельцина, а правовой статус ГКЧП вызывал сомнения.

В тот момент глава областного Совета народных депутатов Кресс сильно рисковал, признает Мальцев в своих мемуарах. Ведь в телеграммах от ГКЧП содержались недвусмысленные угрозы, в числе которых – поставить вместо Кресса и Олега Кушелевского (председателя облисполкома в 1991 году) специального военного коменданта. В своей книге Мальцев признает, что выступление против путча могло грозить ему 10 годами колонии.

"Вечером смотрю телевизор, вижу всю эту бригаду ГКЧП, трясущиеся руки Янаева, растерянного Пуго... Да-а, думаю, а ведь Кресс – молодец, все правильно сделал. Ничего у этой команды не выйдет", – вспоминал потом Мальцев.

Через день, 21 августа, на стихийный митинг в поддержку Ельцина и властей РСФСР перед зданием облисполкома вышли тысячи томичей. Такие акции тогда прошли во многих российских городах. Они и стали символическим завершением тревожных трех дней августовского путча, ознаменовав победу сторонников перемен.

"В тот же день я и несколько моих коллег (среди них заместители председателя облисполкома Анатолий Габрусенко, Борис Мальцев, Николай Сергеев, председатель Совета Октябрьского района города Томска Оксана Козловская, руководитель Томского областного телерадиокомитета Игорь Подковка и другие) подписали заявление о выходе из состава членов Томского обкома КПСС", – пишет в своих воспоминаниях Кресс.

Воспоминания томских журналистов

Сергей Никифоров, в 1991 году корреспондент газеты "Красное знамя":

– Сообщение о путче застало меня в Польше, где мы с группой томичей находились в качестве "паломников" на встрече католической молодежи мира с Папой Иоанном Павлом II. На самом деле, большинство из нас, конечно, католиками не были. Просто воспользовались поводом, чтобы съездить за границу, что тогда, в советские времена, даже в перестроечные, считалось неслыханной удачей.

Девятнадцатого августа я со своей будущей женой трудился на морковных плантациях одного польского фермера под Краковом. К концу поездки мы изрядно обнищали, пришлось наниматься батраками на несколько дней, чтобы заработать немного "пенензев" (денег). Подъем в шесть утра, выезд в поля, бескрайние ряды моркови, которую мы выдергивали, складывали в "скшинки" (ящики), потом грузили в кузов грузовичка, обмывали (водой).

После обеда польские работники, трудившиеся с нами, начали показывать нам странные жесты, явно пытаясь донести какую-то важную информацию. Они скрещивали по два пальца на обеих руках, изображая решетку, и произносили: "Горбачев арестант!", "Ельцин на брони!" и еще лопотали что-то про какой-то белый дом ("бялы дом").

Понять что-то было сложно, ясно одно – в России (то есть в Советском Союзе тогда) случилось нечто неординарное, из ряда вон выходящее. После работы я побежал в киоск, приобрел несколько польских вечерних газет, и из них узнал (прочитать на славянском языке было проще, чем понять устную речь), что в Москве путч, Горбачев отстранен от власти, Ельцин возглавил сопротивление, собрав сторонников у Белого дома.

Известие о путче стало, конечно, шоком для нас. Уезжали из стабильного, могучего государства (где, правда, уже полыхали вооруженные конфликты на окраинах, царила митинговая стихия, а полки в магазинах были пусты), а возвращаться приходилось в неизвестность. Какой-то ГКЧП, войска в Москве… Помню, когда мы собрались вместе нашей томской делегацией, кто-то даже предлагал остаться в Польше на какое-то время.

Но решили все-таки возвращаться. В Москву мы приехали 23 августа, когда с путчем было покончено, гэкачеписты сидели в Лефортово, в стране царила эйфория демократии.

Центр столицы представлял собой необыкновенное зрелище – на Садовом кольце в районе Калининского проспекта (ныне Нового Арбата) стояли искореженные полусгоревшие троллейбусы, которыми перегораживали проезд бронетехники, на мосту, под которым погибли трое защитников Белого дома, был организован стихийный мемориал, горели свечи, все утопало в цветах.

На следующий день состоялись похороны Владимира Усова, Дмитрия Комаря и Ильи Кричевского. Помню нескончаемую колонну москвичей и гостей столицы, которая сопровождала гробы с телами покойных. Ну а нам пришла пора возвращаться в Томск. Уже тогда было ясно: вернулись мы в совершенно другую страну. В какую неизвестно, но в другую – точно!

Татьяна Веснина, в 1991 году корреспондент газеты "Томский вестник":

– Августовские события 1991 года застали меня во Владивостоке, где я проводила отпуск вместе с мужем у его родных… До обеда (19 августа) жизнь текла абсолютно спокойно. Новости по телевизору не смотрели. Двоюродный брат мужа, Александр, готовился к отъезду в Петропавловск, куда его распределили после вуза. В 16.00 мы пришли в порт Владивостока провожать Сашу.

До отправления теплохода оставалось еще полчаса, и мы решили заглянуть в магазин бытовой техники. В стране с товарами был повальный дефицит, а в портовом Владивостоке иногда кое-что "выбрасывали". Мы дошли до отдела, где продавались телевизоры, и остановились, как перед пропастью…

На трех или четырех полках стояли разных марок телевизоры, а на них была одна и та же картинка. Мужчина с трясущимися руками что-то мямлил про болезнь Горбачева, про чрезвычайное положение в стране, и про то, что управление страной перешло к Государственному комитету.

Мы вышли из магазина под музыку Чайковского (балет "Лебединое озеро"), ничего не понимая… И только вечером, когда включили программу "Время", хоть что-то прояснилось: страной руководил загадочный ГКЧП, Бориса Ельцина не показывали. А очень хотелось узнать, что он думает по поводу "болезни" Горбачева. В болезнь президента СССР во время отпуска никто из нас не поверил.

На главной площади Владивостока, на пьедестале монумента борцам за Советскую власть кто-то черной краской крупными буквами написал: "Ну, что дождались ГКЧП". Почему-то я прочитала этот крик души как протест против происходящего. К обеду эту надпись смыли. На автозаправках образовались очереди. Сейчас бы я увидела в этом знак кризиса власти, тогда никак не связывала с паникой.

У нас с мужем "голова болела" о другом: вылетим ли мы обратно в Томск? Билеты были куплены на 23 августа. Аэропорт Владика был закрыт… Муж меня успокаивал, я была беременна первой дочерью. Это была долгожданная беременность, и потерять ребенка из-за поклонников "Лебединого озера" не хотелось.

Я тогда не думала, что побудило министров пойти против президента. Но Горбачева почему-то было жалко. Тем более "сарафанное радио" уже сообщило, что его арестовали на острове Форос. И он вот-вот снимет с себя полномочия.

Я переживала не только из-за неясности, улетим – не улетим. Ощущала какую-то досаду, что я не в Томске, не знаю, что с газетой. Интуиция подсказывала, что редакция не поддержит ГКЧП, что никакие распоряжения "новой власти" печатать не будет. Все журналисты "Томского вестника" симпатизировали Борису Ельцину, все поддерживали РСФСР.

Уже 21 августа ажиотаж в аэропорту, в портах и на ж/д вокзале пошел на спад. Транспортный коллапс постепенно стал "рассасываться". К счастью, все службы города работали в обычном режиме. Никаких беспорядков на улицах, все магазины открыты. Митинги, конечно, проходили на главной площади. Но мы туда не ходили. К 23 августа все закончилось, и мы вылетели в Новосибирск по расписанию. Билеты наши не пропали.

События 19 августа названы государственным переворотом. Этой оценки я придерживаюсь и сегодня. В 1991 году я была сторонницей Ельцина, но развал Советского Союза стал для меня моральной травмой. Я ощутила, что меня лишили Родины. Внутри где-то было чувство, что это предательство. И это чувство меня не обмануло.