ТОМСК, 13 июн – РИА Томск. Лингвист, доктор филологических наук, профессор НИУ ВШЭ и РГГУ Максим Кронгауз был одним из специальных гостей фестиваля "ТОМ", который не так давно прошел в Томске. В интервью РИА Томск профессор рассказал, как искусственный интеллект меняет коммуникацию, почему взрослым стоит понимать молодежный сленг, куда уходят такие слова, как "промокашка" и "получка" и почему язык помогает узнавать своих.

Как сообщалось ранее, IV фестиваль искусства и чтения "ТОМ", собравший авторов, исследователей, издателей и читателей, прошел в Томске в мае. В этом году фестиваль был посвящен книге как произведению печатного искусства.

"Произошла коммуникативная революция"

– В 2014 году вы говорили, что мы живем в обществе после информационной революции: гаджеты влияют на нас, меняется речевая культура, размывается граница между устной и письменной речью. Сейчас, когда активно обсуждается искусственный интеллект, это продолжение той же тенденции или происходит что-то другое?

– Мне кажется, что я не использовал слова "информационная революция". По крайней мере, сейчас я говорю: коммуникативная революция. Она, безусловно, произошла, свершилась. И это никакая не натяжка, это действительно радикальные изменения. Может быть, за всю историю человечества их можно сравнить с изобретением книгопечатания. 

Создана абсолютно новая сфера коммуникации в интернете: появилась гибридная устно-письменная речь, которой не было за тысячелетия существования языка. Была, кстати, любопытная история с пандемией, которая не так радикально, но тоже повлияла на нашу коммуникацию и перевела в то, что в кино называется скринлайфом – жизнь на экране. Мы стали общаться почти только на экране, а сейчас это общение сохранилось: мы зумимся, что-то такое делаем.

Но искусственный интеллект – это новый фактор, и мы пока даже не представляем, насколько сильно он повлияет на наш язык и на наше общение. Думаю, что очень сильно. Уже сейчас это влияет на образование, поэтому мы должны перестраивать его. Традиционные задания – написать эссе – сейчас становятся бессмысленными.

И вообще непонятно, надо ли вырабатывать у студента, казалось бы, важнейшую для гуманитария способность – обрабатывать текст разными способами: рецензировать, переводить, конспектировать. Сейчас за вас это сделает искусственный интеллект, мы это уже видим.

Думаю, что влияние искусственного интеллекта будет катастрофичным: он вытеснит человека из разных сфер. Но пока это кажется излишней паникой, хотя вроде бы все к этому идет.

– Многие используют искусственный интеллект для ответов на сообщения, особенно в рабочей переписке. Есть ли языковые маркеры, которые позволяют понять, что текст написан нейросетью?

– Сейчас понять, где пишет человек, а где нейросеть, уже очень трудно. Во-первых, люди пишут разные тексты. Мне недавно на интервью предлагали угадать стихи, написанные человеком и искусственным интеллектом. Не угадал ни одного раза. Дело в том, что человеческие стихи были настолько бездарными, что стало непонятно, каковы критерии сравнения. Сначала искал некую божью искру или оригинальность и называл это "человеческим", потом наоборот… Интуиция не помогла. Трудно понять, кто автор. 

Иногда можно понять, потому что искусственный интеллект очень четко структурирует. Например, если внутри текстов регулярно встречаются классификации из трех пунктов, скорее всего, это писал искусственный интеллект. Но человек может подредактировать текст, добавить четвертый пункт, исправить знаки препинания (у ИИ специфическая манера ставить двоеточие), и уже ничего не опознаешь.

Для русской культуры важно, что мы любим и используем тексты с двойным дном. У нас всегда есть подтекст, ирония, стеб. Искусственному интеллекту это не свойственно. Мы можем дать такую задачу, и он, возможно, выполнит. Но когда он пишет просто свои тексты, они гораздо более плоские, чем человеческие.

Но если искусственный интеллект будет становиться все более важным собеседником, мы естественным путем будем настраиваться на него и перенимать какие-то черты. Я боюсь, что мы потеряем эту глубину, подтекст, недосказанность.

– Если один студент пишет сам, а девять пользуются искусственным интеллектом, есть ли у человека, который сам работает с текстом, конкурентное преимущество?

– Это очень важный вопрос, на который у меня нет ответа. Его конкурентное преимущество состоит в том, что у него мозг работает. Все-таки написать текст сложнее, чем промпт. Промпт – тоже важный жанр. Но самостоятельная работа с текстом – не только написание, но и понимание текста, рецензирование, конспектирование, превращение текста в другой текст – это важная работа и для мозга, и для души.

В этом смысле человек имеет преимущество, потому что он сохраняет эту способность. Но результат его работы очень часто будет проигрывать или не будет выигрывать в недалеком будущем. На рынке, наверное, он будет проигрывать.

Если один писатель напишет хороший роман, а другой напишет, может быть, удобный роман с помощью искусственного интеллекта, второй сделает это быстрее. И, может быть, даже как-то качественнее. В смысле внутреннего развития – да: человек имеет способности, которые другие теряют. А в смысле существования на рынке, к сожалению, он часто будет проигрывать.

Кто будет учить иностранные языки, когда появится автоматический переводчик? Он уже практически есть. Только те, кому очень нравятся иностранные языки. Это будут энтузиасты, их будет немного. Так и писатели. Кто будет писать? Все меньше и меньше. Я боюсь делать глобальные предсказания, но нам предстоит что-то, что мы пока оценить не можем.

– У вас есть ощущение, что перед вами уже другое поколение? Например, студентам-журналистам трудно объяснить мыслеобраз письменного текста: они привыкли к блогерам, а не к газетам.

– Конечно. Но мы живем постоянно, без пауз, поэтому нет этой дискретности. Мы видим, как все меняется, но меняется постепенно. Если бы меня из 1980-х перенесли в сегодня, я бы отстранился или не смог бы общаться. Но я это прожил и менялся, поэтому способен.

Что бывает неожиданного? Я вдруг произношу какое-то обычное слово и вижу пустоту в глазах студентов. Понимаю, что они этого слова не знают. Это часто непредсказуемо.

Это связано с тем, что молодые люди меньше читают художественную литературу. Можно читать нон-фикшен, который очень популярен, но не читать художественную литературу. А лексический запас художественной литературы гораздо богаче, чем наш устный запас или тот, который существует в интернете.

Была нелепая история: девочка-журналистка должна была меня встречать. Мы договаривались о времени. Я сказал, что подойду в четверть пятого. И вдруг понял, что она замолчала и начала считать. Она сказала: "В 25 минут?". То есть она "четверть" не умеет высчитывать. Слово "дюжина" тоже привычное, но оно ушло. Никто не знает, что это 12.

Не то что я в ужасе от неграмотности, но мне тут же надо говорить другими словами – это печально. Лексический запас важен, его уменьшение снижает ресурс и для мышления. Иногда путаются близкие слова, например "чувственный" и "чувствительный", теряются нюансы, а это ценно для человека.

"Если явление исчезнет, слово уйдет"

– После пандемии появилось слово "зумиться", есть и "ВКСиться". Но не все технологии приживаются: например, NFT как будто вымерло. Наблюдаете ли вы, как технологические слова возникают, а потом уходят?

– Если появляется некое явление, важное для всех или важное для какой-то группы, то возникает слово. Иногда известное всем, иногда известное в профессиональном кругу. С NFT так и произошло. Я не думаю, что все носители русского языка знают эту аббревиатуру и понимают ее, но это важное слово для определенного явления в искусстве и бизнесе, до конца, по-моему, не понятого. Потому что не очень понятно, зачем покупать картинку, если ее можно размножить каким-то способом.

Но дальше вопрос в будущем самого явления. Если оно сохранится и займет важное место в жизни человечества, сохранится и слово. Может быть, другое появится, но сохранится. Если же явление маргинальное и исчезнет, то и слово уйдет.

Я приводил слово, которое прожило в русском языке лет пять максимум. В 90-е годы появилось слово "растаможка" или "растамаживать". Люди привозили автомобиль из-за границы, надо было на таможне что-то заплатить. Слово было популярным, частотным, важным. Но как только экономические процедуры изменились, слово как будто сошло на нет. Оно не вымерло, мы его помним и употребляем, но оно ушло в свою норку и иногда из нее выходит.

– Есть ли списки современных слов, которые вымерли или уходят на наших глазах?

– У меня была такая неосуществленная идея – создать музей уходящих и ушедших слов. Речь идет не о древних словах, которые точно ушли, но мы их помним, а о словах, уходящих на наших глазах. Иногда это целый кластер слов, связанных с какой-то ситуацией. Например, мы перестали писать чернильной ручкой, и ушли слова "промокашка", "клякса". Мы их знаем, помним, но они явно уходят.

Ушли слова, связанные с пишущей машинкой. Например, "каретка", "копирка". Люди уже не помнят слова, связанные с пишущей машинкой. Если вы спросите человека лет сорока, даже лет двадцати, покажете пример, многие скажут "печатная машинка". Хотя такого, собственно, и нет. Была печатная машина в издательствах, в типографиях, но это другое.

Ушло слово "получка". Зарплата сохранилась, а получка была связана с определенным укладом: жили от получки до получки, занимали три рубля до получки. Все стояли в очереди в кассу, в специальную комнату. И в этой очереди общались люди. Идея порционной выдачи денег почти ушла. Деньги приходят на карточку – и все.

"Образованный человек должен знать фрагменты субстандарта"

– Должны ли взрослые люди учить словарь молодежи? Например, понимать, что такое "вайб"?

– Молодежный сленг – это одна из частей субстандарта. Субстандарт – это все, что не входит в литературный язык, в стандарт. Я утверждаю, хотя многие со мной спорят, что образованный человек должен, безусловно, знать литературный язык. Но этого мало. Образованный человек должен знать фрагменты субстандарта.

Это не значит, что мы должны учить весь молодежный жаргон. Ни в коем случае. Но согласитесь, что любой русский человек знает слова "ксива" и "малина". Мы не сидели с вами, но почему-то эти слова знаем – из сериалов, из книг, но они входят в наш лексикон.

Наш лексикон богаче, чем просто лексикон литературного языка. Молодежные слова все знать не надо, но если вы не знаете слово "скуф", значит, вы не следите за современностью. Есть такие всплески, на которые нужно обращать внимание.

– Угасает ли нетерпимость к неграмотным людям, когда кто-то неверно склоняет слово или ставит ударение? Словари постепенно реагируют на такие изменения мягче.

– Нет, тут мы не отдадим этого пространства никогда. На наших глазах происходит перетягивание ударения на корень. Я еще говорю "включИт", а уже мои молодые коллеги, образованные интеллигентные люди, говорят "вклЮчит". И никто им не запрещает. Но словарь, по-моему, еще не отметил это как нормативное. А "звОнит" ни один словарь не разрешит, и все поморщатся, если вы так скажете.

Что касается общей тенденции, мне кажется, нетерпимость практически никогда не уйдет. Потому что это способ возвыситься. Когда я говорю: "Ставь ударение там. Я знаю где, а ты не знаешь", – это способ показать, что я грамотнее и лучше вас.

Есть бесконечный спор о глаголе "довлеть". Исконное значение – "быть достаточным". А сейчас оно похоже на "давить" семантически и используется как "давление надо мной". Ну что о нем спорить? Мы его почти не употребляем. Старый глагол, фактически ушел из языка.

Или слово "нелицеприятный". Вообще говоря, оно означает "объективный", "невзирая на лица". Сегодня его используют как "неприятный", "плохой", "негативный". "Нелицеприятный отзыв" – сегодня это почти всегда негативный отзыв. Хотя в словаре вы этого значения не найдете.

Надо ли менять словарь или продолжать говорить, что это ошибка? Это вопрос. В какой момент нужно в словаре написать новое значение? Но главная идея в том, что нетерпимость к ошибкам – способ возвыситься. А человеку всегда приятно. Поэтому я не думаю, что это уйдет.

"Язык – это часть родины"

– В неустойчивое, непредсказуемое время хочется искать опору. Насколько язык может быть таким ресурсом?

– Язык – это часть родины. Как раньше говорили первые эмигранты. Когда мы говорим о мигрантах, сейчас можно говорить о релокантах, человек уезжает и цепляется за оставленное. В первую очередь за людей: родных, близких, друзей. Но и за язык тоже. Поэтому язык можно считать важной частью родины, одной из самых важных.

– Вопрос скорее про то, насколько язык помогает распознавать своих…

– На этом построены все жаргоны. Жаргон – это способ фильтрации своих и чужих. Не знаешь жаргон – ты чужой. И молодежный сленг тоже на этом построен. Это такой забор от мира взрослых, попытка защититься от него.

То, что раньше называлось цитатой и крылатым выражением, сегодня называется мемом. Люди перекликаются мемами. Я скажу мем, ты улыбнулся – значит, ты свой.

Поиск своего – это поиск человека, который так же относится к слову, к выражениям, к текстам. Есть книги, любители которых объединяются в группы. Самый банальный пример – толкинисты. Поэтому, может быть, не сам язык, а его реализация – речь, текст – объединяет людей и может служить поддержкой.

– Может ли язык иметь функцию прогноза? Можем ли мы по появлению слов прогнозировать общественные процессы?

– Это одна из важных для меня идей. Мне кажется, что по изменениям языка мы можем проникать в общество. Тривиальная вещь: когда появляются новые слова, значит, появилось важное явление. Само появление нового слова или нового значения означает, что что-то важное вспыхнуло и нам нужно это обозначить.

Есть более тонкие примеры, когда с помощью слова формируется сообщество. Слово "хипстер" было взято из английского языка Юрием Сапрыкиным. Он опубликовал статью в "Афише" про хипстеров – молодых людей, которые делали луки, снимали, что видят. И это слово помогло сформироваться сообществу. Были намеки на него, были некоторые общие сходства у разных людей. А когда возник ярлык, вокруг него люди действительно сформировались.

В этом случае язык редко, но имеет функцию творца. Когда мы что-то назвали, это окончательно сформировалось.

Это, кстати, разговор о психотерапии. Когда мы выбрасываем новое слово типа "абьюз" или "буллинг", мы фактически создаем эти явления. Иногда это не очень хорошо, потому что в английском языке люди это прожили, обсуждали, а на нас это сбросили. И что такое буллинг? Кто-то считает, что это одно, кто-то – что другое. Мы должны это либо прожить, либо проговорить. Но это тоже важно.

"Томск – это интеллигентность и культурность"

– Как бы вы определили Томск словом или фразой? Что такое Томск для вас?

– Трудно сказать. Это скорее игра, чем серьезное размышление. Но я бы сказал: Томск – это интеллигентность, культурность.

Я понимаю Томск как университетский город, один из студенческих, университетских городов. И, конечно, с этим связана интеллигентность преподавателей, культура людей, здесь живущих.

Мне кажется, это характеризует Томск. Очень поверхностный ответ, но кажется так.